В дебрях водопада
Jun. 30th, 2021 05:12 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
vit_rПо запросам немногочисленной публики.
Эй, малышня! Заходи, садись. Кто мелкий -- на печку, кто подрос -- на лавку, кому охота, на пол садись, а кто большой -- и у стены постоит. Ноги молодые -- не отвалятся. Не то, что у меня, старика.
Быстро в дом шмыг! и молчок! Уши навострили и на ус мотайте. Кто без усов, тому на косичку. Хотя, сейчас в городе таблетка есть, как съешь: усы и вырастут, а титки отвалятся. Или наоборот, если кому что в штанах мешает.
А сейчас цыц! Расскажу я вам сказ страшный, всамделешний. Про пору ту, когда сам я молодой был, а таблеток городских ещё не было. Сказ тот будет про мальчонку несчастного, сейчас господина именитого. Встретил я его первый раз, когда молод-зелен был. Людям верил, мудрости их искал. Думал, что один ум хорошо, два -- ещё лучше, ну, а если дюжина, так совсем хорошо.
Умишком-то я тогда был быстёр, не то что сейчас, пень пнём. Но наивный был и впечатлительный. Как начнут люди что-то хвалить, нахваливать, так я сразу туда бегом. И так обойду, и этак. И снизу подлезу, и сверху залезу. Смотрю, дивлюсь. Ничего не понимаю. А вокруг люди ходят, ходят люди да вовсю нахваливают. И то, говорят, хорошо, и это замечательно. А если так, так вуще чудесно-распрекрасно замечательно.
А теперь слушай всяк и заруби на носу. Нос-то у всех есть, вот и запомните. Если видите, что люди вокруг чего ходят да нахваливают, не смотри куда пальцем кажут, да уши не развешивай. Ищи приказчика хитрого, эту штуку продать поставленного. И в разговорах людей, специальные слова примечай. Как услышишь, что кажный то же слово самое говорит. Как заметишь, что все хвалят-восторгаются, да как будто осёл по кругу за морковкой ходят. Так знай сразу: то слова не от сердца идут, не от опыта. Те слова сладкие да речи ветвистые, тот приказчик хитрый им в уши и напел да нашёптывал. Или целый полк приказчиков с подпевалами.
Ты головой кивай, людям не перечь. Но тихонечко, бочком с того места прочь. Потому что место то поганое, дело то гиблое, а с людями теми как свяжешься, век жалеть будешь.
Это я, седой, мудрость эту вам сейчас говорю. А меня тогда никто не учил уму-разуму. Слушал я тогда людей важных с открытым ртом. Дивился диковинам чудесным. Верил сказкам странным. Думал, раз человек соловьём поёт, заливается, значит дело своё знает, кумекает.
Это я потом умным стал. Не сказал мне никто, не посоветовал. Своим умом дошёл. А дело так было...
Жил до был пацан шебутной, Федоткой звали. Нынче-то его Никанором Сергеичем величают, но про то сказ опосля будет.
Был Федотка на руку скор, умом востёр, к людям приветлив, на слово крепок, к вруну прям, к работнику справедлив. Бегал он меж людей, кому словом, кому делам помогал. Там что починит, там что подскажет, а где и лжеца-подлеца на воду чистую выведет, перед людями пристыдит, да у обманутого прощенье просить заставит.
Много у Федотки было завистников, много недоброжелателей. Но людям от него польза была велика, за то его и хвалили-нахваливали. Говорил всяк, что помощник такой в хозяйстве нужон. Да случились оттого с Федоткой дела недобрые.
Прослыхали про него люди важные. А у нас же как: у какого барина больше душ, тот и важней. И решили люди важные, что надоть Федотку к делам пристроить. Но не так, как он сам по людям носится, а чтобы всё чин-чином было. Чтоб приличиям обучился, чтобы можно было ему и дела большие поручить, и государственные. Чтоб полезен был не только людям, но и обсчеству.
Вот чего эти люди важные удумали. Решили они педагогичный няньский коммитет созвать, чтоб, значится, рассудили бабы мудрёные, в делах детских опытные, как из Федотки-пострела интельхентного человека сделать. Чтобы был он пред людями важными как прохфесор в пенсне. Чтоб говорил складно. Но знал, когда что сказать моги, а когда и помолчать надобноть. Чтобы знал как людям важным поклон давать, да шляпу снимать. Как за столом сидеть с людьми богатыми, да не всей пятернёй куру жарену хватать, а ножом с вилочкой, аккуратненько. Чтобы знали все вокруг, что Федотка наукам обучен, приличиям воспитан, что к государственным делам его приставить можно. И чтоб люди важные, на Федотку глядучи, бровушки не хмурили, а головой кивали. И чтоб люди учёные, про меж собой чванливые, не ругали бы Федотку за слова небрежные, людей важных обижающие. И чтоб мог Федотка меж людями учёными гордо сидеть, и речи складно говорить.
И ещё много чего люди важные удумали. И всё это педагогичному няньскому коммитету поручили.
Я вам так сажу: Как услышишь слово "коммитет", знай, что дело дрянь. Табак дело, если по-морскому, и труба, если по-научному.
Что один придумает, другой охаить сможет. Но от охаенного мысля та ещё крепче становится. Тутоть хитрость есть одна. Я её вам сейчас поведую. Если чего извести хотят, то не ругают-фыркают, а милые речи говорят, да помощников присылают.
Что один человек сделать смог, то двое завсегда поломают. А если дюжину собрать, то и подавно.
Уж не знаю, со зла ли люди важные к Федотке педагогичный тот коммитет приставили, али просто решили, что без коммитета того он к ним на двор не вхож, но проручили люди важные нянькам своим проверенным вместе сойтись, о Федотке поговорить и решить, как из него приличного человека сделать.
Интельхента, если по-питерски. Это город такой, где штудент за старухой с топором бегал. Интельхентов там тьма тьмущая. Кто в очках из того города к вам прибыл, значится будет вас уму-разуму обучать.
Вы речи-то слушайте, на очки блестючие посматривайте, но знайте, что топор у того интельхента за пазухой. А кто без топора, у того булыжник питерской. Вот и ходят они все хордые, но лицом хмурые. Это потому, что на душе у них каменюка питерский лежит.
Из питерских в коммитетете в педагогичном няньском том Петровна была. Дюже баба гордая и книжки читала. Но ругалась она по-чёрному, даром, что в очках. Ещё были Михайловна и Никитична. Первая была от московских бар, очень была с гонором. А Никитична от самарских. Даром что баба не столичная, но тоже не из последних. Как закусит удила, как понесёт... И про сердце народное, и про скрепы сакральные, и про то, что только у земли матушки, у сохи пахотной можно правду узнать, всю суть выведать.
Сама-то она из городских была, но считала, что к народу близкая, мечты-чаяния его знающа, труд крестьянский до конца изучившая.
То она книжку прочитала, франузхую. Одну, но больно толстую. После чаго по деревням ездила. Кучеру зонтом в стенку постучит, тот карету остановит посреди поля, а Никитична голову высунет, зонтом на мужика укажет и частит-ругает его. Не то сеешь, не так пашешь, криво борозду ведёшь. И лицом хмур-нерадостен. Сразу видно, что работа тебя тяготит. А всё потому, что сути ты её не уразумел. Не познал земли-кормилилцы скрепы сакральные, не приник к сохе сердцем своим.
Обругает мужика словами обидными, зонтом своим помашет-поуказывает, потом довольная назад в карету засунется и кучеру стучит, чтоб дальше вёз.
Очень её баре самарские уваживали. У барей же какое пахарской работы знание: в тарелку вилочкой потыкает, булку белую пальчиком поковыряет, настойки выпьет яблочной. Вот к житью мужицкому и приобщился. А Никитична у них как иксперт была. Чуть что у кого не уродится, сразу Никитична тут как тут. Ругает мужиков, говорит, что не знают они дела франузского. И сеют не то, и пашут не так, и борозду криво ведут.
Бары её послушают, да похлопают, да чаркой угостят. А потом велят писать указание, как детей мужиковских французкой науке учить. И чтоб сеяли то, и чтоб пахали так, и чтоб борозду прямо вели.
Так Никитична от сохи самарской да земли-кормилицы в тот педагогичный няньский коммитет и попала.
Была ещё Марковна. Она между людьми важными ходила, им многие слова говорила. С детями её никто не видел, но кажный знал, что она по детям спец, потому что не будет же баба просто так гулять, слова гворить, если у неё самой дети по лавкам голодные сидят, в штанах мокрых, с носами сопливыми.
А вам так скажу, а вы слушайте. Ежли кто промеж людей ходит, да всем советует, ухи надо востро держать. Потому как не ведомо, правильный то человек, аль дурак дураком.
Ты, как совет услышь, не спеши делать-то. Ты сперва к человеку присмотрись. И не спрашивай, что человек тот сам сделал-то. Этак и соврпать простенько. И не спрашивай, как другие делают. Что из чужих рук выходит, то завсегда споро и легко. Слово есть хорошее, крепкое. Всякий обман одним махом разбивающее. Ты человека того выслушай, а потом спроси: "Почему?"
Почему пилой, а не ножиком. Почему прямо, а не косенько. Почему из железа, а не из дерева.
Как услышишь ответ, так сразу поймёшь: дело человек говорит, али чушь несёт. Чушь красивую, да пустую, приказчиком хитрым в уши вложенную. Но про то будет сказ в другой раз, а сейчас опять про Марковну.
Думаю я, что сама она с детями не сиживала, кашей не кормила, носы сопливые не утирала. Больно речи у неё были складные. Ведь с детями как: к каждому подход свой надобен. А она всяко слово бросит, как с плеча по полену колуном рубит. Но, зато, книжек читала множество. Как какую ухватит, глазами по картинкам пробежит, так сразу перст в небо укажет и скажет встерчному-поперечному, если горемыка тот на дороге её окажется, что познала она суть сущую, потому что книга та мудрена была.
И книгу откроет, пальцем в её тычет. Чтоб человек случайный, на дороге её попавшийся, без знания правильного, от неё не сбежал.
Кто с дитями толк знал, так то Васильевна и Владиславна из коммитета из того педагогичного няньского. Токма и они про Федотку до тех пор не слыхивали. Учила Васильевна детей купеческих, а Владиславна детей поповских.
Купеческим детям что знать надобно? Себе деньги в карман, а тебе -- обман.
Говорят, есть другие купцы, купцы заморские. Если слово скажет, то крепко стоит. И товар у них не с гнильцой, и простому человеку выгоден. Говорят, купцы те деток своих учат, что обманешь один раз, обманешь второй, а потом торговля и не выгорит. Как людям надоест за гнилой товар денег нести, так торговля-то кончится.
Правду говорят или лгут, но про то мне не ведомо. Знаю токма, что Васильевна не заморских купцов учила, а нашенских. У нас-то к кому убежишь? Всяк на базаре обмануть норовит. Оттого и Федотку Васильевна та с самого начала невзлюбила. Он же что не так увидит, так сразу -- бац! -- и словом припечатает. Как с таким-то помощником купеческие дела вести. Не торговля, а одно разорение.
Владиславна, та к деньгам уважения не имела. На Васильевну глядела с презрением. Торгашкой называла, бабой базарной-скадерной. Не в глаза, конечно, а когда той рядом нету-то, но поблизости кто с языком таким, что как помело работает. Чтобы, значится, услышал, да до ушей Васильевны и донёс.
Владиславна, что поповских детей учила-то, громкой была, прямо жуть. И голос как бочка пустая, когда палкой по её дну стучишь. Что не по её, так срузу: Бу-бу-бу! гремит. Хоть бегом беги, хоть уши затыкай.
Никто Владиславну перекричать не мог, потому её кометета того педагогичного няньского председателем и сделали. И колокольчик серебряный подарили, чтобы она товарок своих к молчанию призывала. Токмо к чему ей колокольчик тот? Она как крикнет: "Цыц!" -- так все и притихнут. Токма Петровна кашленет тихонечко, да скажет, что ей по делам до ветру надо. Очень она интельхентная, плохо у неё на кишки слова громкие влияют, да отсутствие утончённости в общениях.
Да, была среди тех шестерых девка одна. Девка - не девка, баба взрослая. Но как девку какую её Катькой звали. Была Катька приличиям не обученна, старатегиёв не понимаща, да и с людьми важными дружбы не водила.
Взяли её толкмо потому, что Федотка тот у неё тогда жил. Взять-то её взяли, но и выгнали. Но сказ про то опосля будет.
Как решили люди важные, кто в коммитете том будет, так сразу надумали митингу ученить. Если по-нашенски, это пьянка будет. Фуршет, если по-ихнему. Собрали всех нянек с коммитета, чтобы, так сказать, в обстановке тёплой дружеской между собой перезнакомить, да людям важным показать, да людей важных испросить, как Федотку растить, к какому делу прилаживать.
Только до дела разговор тогда не дошёл. Уж больно водка на столах хороша была. Обнимались все, руку жали, в дружбе клялись, а потом фотографию сделали. А что Никитична с фингалом на фотографии той, то говорят, со стола падала, когда на нём танцевала. А Марковна с митенги той с важным господином укатила. Сказал ей господин тот, что понравились ему речи её, и хочет он отношения деловые укрепить, поближе познакомиться, по хозяйству спросить, да про Федоткин чепчик побеседовать.
Из-за чепчика того потом скандал вышел, но о том сказ опосля будет.
Как разъехались все, на неделе второй, приходит всем письмо от Никитичны. Пишет Никитична, что бары её самарские очень делом педагогичным озабочены. Ждут, чего коммитет няньский про обучение Федотки удумает. А потому, решили они подарок сделать, новую митингу собрать. Чтобы няньки избранные, о Федоткином житье-бытье покумекали. А чтоб удобно им думы думать было, приглашают их купцы самарские. Но не в Самару приглашают, а в земли французские. В Ильзас, что на берегу Рейна-реки. Чтобы няньки те могли не только между собой побеседовать, но ещё и опыт франузский педагогичный к себе перенять.
И вина там хорошие.
Все, конечно, спасибы пишут. Ждать велят. И купцам самарским сообщают, сколько денег прислать надобно, чтобы няньке до Ильзаса того доехать, значится.
Это у меня быстро сказ сказывается, а на миру дела так не делаются. Особливо, если это коммитет такой. Коммитет -- это дело важное. А раз важное, потому и медленное.
На третий месяц собрался педагогичный коммитет в Ильзасе. Федотка тогда у Катьки жил, да чегой-то прихварал. Вот она и не приехала. Остальные же в Ильзас прибыли, чемоданы свои распаковали и стали думу думать, как же им Федотку обучать. А для начала, решили план написать.
План - это такая сказка длинная, сказка запутанная. Но не простая, а наоборот. Если в сказке обычной сказывается, чего вроде было, а вроде не было, то план -- это сказка такая, где про то сказывается, что в скором времени и опосля того быть должно, но никогда не бывает. Потому что когда не сказка, а жизнь, то посреди неё всегда оказия какая случается.
Ну, тогда садятся все снова. Друг другу сказки рассказывают, о том как оказию эту исправлять будут.
Ну, вот, сели няньки из педагогичного коммитета, но без Катьки ещё. Сначала спорить начали, что с Федоткой делать надобно, но потом Петровна громко выругалась, даром что в очках, себя по лбу хлопнула и бокалом звякнула.
Они вина тогда французские, в Ильзасе деланные тогда только пробовать начали. За вина те им купцы самарские заплатили. Да только пожадничали. Но о том сказ опосля будет. А сейчас про то, как Петровно по бокалу звякнула и всех идиотками назвала.
Потому как люди правильные сперва план составляют, а потом уже думают.
Все захлопали-обрадовались. Молодец, говорят, Петровна. Сразу видно, инетельхетнтый ты человек. Будем план составлять. Вот Петровне план писать и поручили. Потому что в очках.
А на идиоток никто не обиделся. Вина французские, в Ильзасе деланные уже распробовали. А вина те для широты души хороши. Радость на сердце кладут, любовью ко всем людям пропитывают.
Пли бы они тогда самогон, можно бы другой раскладец вышел.
Токма зря они Петровне план писать поручили. Так никто и не узнал, что в плане том напридумали.
На второй день, как обед был, Петровна и говорит, что вино больно кислое. Надоть выйти, посмотреть, другого вина поискать.
Это помнят все. А что дальше было, про то разговоры расходятся.
Одни говорят, что Петровна тогда план и унесла.
Другие говорят, что не унесла, а Васильевне писать поручила.
Но ещё говорят, что бары самарские жмотами оказались. А, может, и не рассчитали чего. День педагогичный коммитет вина французские пробовал. И второй пробовал. И третий, токма уже без Петровны. Она сказала, что в соседней деревне вина другие есть, надо их попробовать. И, вообще, марсшрут проложить. А как прокладывать пошла, то так и пропала.
На четвёртый день тоже пробовали. Но до обеда. А на обеде подходит француз-коротышка и тихо так Владиславне говорит. Бонжур, говорит, мадам, но надо бы оплатить. Что оплачено, то уже выпито. А за просто так пробовать нельзя. А, что можно, то только половину стаканюшечки маленькой. А такую каплю разве распробуешь?
Ну, поспорил коммитет педагогичный, покричал. Но франуз-коротышка на своём стоит. Или деньги вперёд, или водицу пей из Рейна-реки. Вот она у нас какая сладкая.
Вот тогда и решили все деньгами скинуться. А, чтоб честь по чести было, промеж себя записать, кто сколько пробовал, кто сколько рубликов французских на стол кинул.
Сначала, конечно, следили внимательно, записывали чётко, по три раза проверяли. Но пробовали до глубокой ночи. А тут разве уследишь.
Говоря короче, день на пятый, на последний про план вспомнили. А план тот кто-то и спёр. Сначала на Петровну говорили, потому что её одной за столом не было. Но она тогда и не ночевала там. Только вечером на последний день к фотографии с марсшрута пришла.
А то очень подозрительно.
Ну, спросили они Петровну, а та им в ответ. План, мол, ерунда, главное, говорит, про платочек вспомнила.
А что за платочек тот, про то они не спросили.
Зря они не спросили, глупость сделали. Платочек тот у Петровны с тех пор в голове засел.
Долго сказка сказывается, но не быстро и дело делается.
Месяц прошёл, другой проходит. А на третий Михайловна всем письмо шлёт. Что московски бары воспитанием Федотки тоже озабочены, а потому не хуже самарских сделали. Оплатили педагогичному коммитету митингу в горах австрийских. Там как раз к тому времени снег выпадет. Снег-то мы и так видели, но он всё вдаль да вширь, а в горах австрийских он вроде стеночки.
И чтоб все про горы те помнили, с письмом вместе книжечка. Книжечка-то тонкая, но цветная да красивая.
Половина книжечки той про московских бар. От другой половины половина про дела их великие. А потом про горы австрийские. Про лыжи на которых по снегу не вдоль, не поперёк, а сверху вниз едздят-то. И ещё немного про Федотку. Что надобно его лыжам австрийским обучить. Потому дарят баре московские Федотке сразу и лыжи, и костюмчик, и палочки. А на них картиночки красивые, лагатипами называются. И на последней странице книжечки фотография, как бары московские за Федоткино здоровье пьют. И у кажного в руке вроде кружечки. А на кружечке той Федоткин портрет.
Разобиделась Никитична, опечалилась, потому что Михайловна её уделала. Хотела было слова обидные написать. Но потом посидела, покумекала. И решила, что посабачится-то, оно всегда сможется, а горы-то австрийские уж больно охота посмотреть.
Тут от Марковны всем тоже письмо. А в письме том благодарности, много слов витьеватых про Ильзас французский да про горы австрийские, да про то, как всё хорошо с Федоткой будет-то. И очень она, Марковна, рада, в горах австрийских обсудить, каким языкам заморским-иностранным Федотку обучать. Что по первому пункту плана ихнего оперёд всего сделать надобно.
Кажна нянька репу почесала. Вроде не про языки в Ильзасе том было говорено. Да разве после вина французского то упомнишь. А что план потеряли, так на то он и план, чтоб его менять. Вот все и стали про языки заморские-иностранные думать, про стенки снежные книжечку читать, да писать Михайловне, чтоб та сказала барам московским, сколько денег на проезд до гор австрийских выслать надобно.
Это, когда в церкву идёшь, грош в шапку кинешь, подаянием называется. А средь людей важных для такого слово особое есть. Шпонсоры называется.
Вот шпонсоры нянькам за дорогу заплатили. И чемоданчик прислали с логатипчиком. Чтобы было куда вещички класть, в горы австрийские едучи.
Собрались они, встретились. И Михайловна сразу всех зовёт. Подивиться на горы австрийские, на стенки снежные, на лыжи катучие. Которые шмыг -- и вниз. Не толкаешь их, не тянешь, сами тебя несут.
Ну, Михайловна как главная самая, в штанах красных, в ботинках красных и курточка на ней тоже красная, а на курточке той на спине логатипчики бар московских. Тех что Федотке и лыжи, и костюмчик, и палочки прислали, значится.
Зря Михайловна, конечно, показывать стала, как на лыжах тех сверху вниз катаются. Постояла она, пождала, пока все фотографию сделают, а потом палочками оттолкнулась и -- вжик! вниз.
Сначала красиво понеслась-поехала. Один раз свернула -- вжик!, другой раз свернула -- вжик!, а на третий раз что-то у неё не заладилось. Так её в больницу и увезли.
Коммитет -- это дело такое, для здоровья опасное. Коль попал в коммитет, сиди -- не высовывайся. Говорят -- молчи, спросят -- кивай. А кто первый полез, кто себя показать решил, тот первый и упал-брякнулся.
Так Михайловна в больницу попала, зато Катька там была. Вот и было их опять числом шесть.
Ну, Катька тогда вроде гостьи. Свой человек, но не наш. Не пробовала она вина французские, не дивилась на красоту Ильзаскую. Потому и разговаривать с ней было не о чем. Про Федотку-то болтать всегда успеется. Надо сперва дела обсудить.
От Михайловны шпонсоры на семь дней митингу сделали. И вина австрийские с запасом оплатили. А вина австрийские тоже хороши, а ещё пиво есть.
Вот на третий день, после обеда сытного. После торта, которого, если по-нашенски, то Захаром звать, начали они про языки говорить.
Тут, конечно, кажная сперва вставала-рассказывала. С какими людьми важными она зналася, с какими гостями иноземными встречалася, и какие языки заморские-иностранные хорошо для такого дела научить.
День проходит так, другой проходит. Катька, понятно дело, сидит-молчит. Что ей про людей важных рассказать-то сможется. Если кого и видела, так только издали.
Вот седьмой день начинается, тут-то они и вспомнили, что решение выносить надобно. Чтоб опять конфуза как с планом ильзаским не случилось бы.
Тут и встала Марковна, и откашлялась. И сказала Марковна, что она теперь у важного барина нянькой главною сделалась. И новостью этой хочет весь педагогичный няньский коммитет порадовать.
Дальше, конечно, поздравлять начали, про подробности спрашивать, советы давать. Подняли бокалы с вином австрийским, а потом ещё громко хлопали.
Так как стала Марковна важный человек, то решили её первую про языки выслушать.
А она уже сама вверх тянется. Из-за стола поднимается, бумажку достаёт. И по бумажке той голосом красивым зачитывает, что надо стало быть Федотку эйнс-цвей-дрей обучить. Потому что сейчас без ейнтс-цвей-дрей ну никак нельзя.
Все захлопали, закивали. Правильно, говорят, будем Федотку эйнс-цвей-дрей обучать.
А Марковна тут сразу, да-да-да и по бумажке той дальше зачитывает, что знает её барин важный гувернантку, немку-обученную. Очень вумную. Вот она Федотку эйнс-цвей-дрей обучить и сможет.
Ну тут все, конечно, да, кричат, замечательно. Хорошо, что гувернантка такая вумная сразу нашлась.
Только Катька глупая чего-то своё спрашивает. Да кто же её слушать станет, если она всю митингу прошлую дундуком в уголке просидела.
Она, конечно, обиделась. Но тогда ещё смирной была. Раз спросила что своё -- не ответили. И другой раз спросила -- не заметили. Дальше она уже тихой была, только слушала.
Потому как зачем языком молоть, коль слова твои как об стенку горох.
А Никитична, конечно, вслед за Марковной. Без бумажки уже, от того слова путала. Но слова-то вспотыкаются, а душа зато через них поёт.
И ей тоже похлопали. И решили Федотку языку французскому тоже обучить. Чтобы он мадам, месье, бонжур знал, чтобы с господами важными по-французски изъясняться мог.
Да и про вина ильзаские кой какие вопросы осталися. Не француза же коротышку спрашивать, что на винах тех за слова написаны.
Что ещё говорили, про то нам неведомо. Потому как кажная своё предлагала, то решили они уже про языки для Федотки план составлять. А бумажку с планом тем кто-то опять затерял. Помнят только, Владиславна говорила всё, что учить нужно язык греческий. Да не новый учить а тот который старый совсем. Но запомнили то токма потому, что споры начались, вот тогда Владиславна и гавкнула. Цыц, говорит, будет Федотка учить древний греческий. А как Владиславна цыкнет на кого, ни голос не забыть, ни слова её. Очень уж они в голове застревают. Даже иногда от того голова болит.
После митинги той приставили к Федотке гувернантку, немку-злючую, чтоб учила его эйнс-цвей-дрей.
Эйнс-цвей-дрей Федотка так и не выучил. Ни тогда, ни когда Никанор Сергеичем стал. Но по германски ругаться гувернантка та Федотку научила. Как что не по нраву ему, так Доннер Веттер! кричит и трясётся весь.
Или замрёт, себя по лбу хлопнет, лицо вверх подымит, руки к небу возведёт, и громко так, жалостно шайс зовёт.
Шайсы, шайсы говорит будто стонет. Позовёт, позовёт, успокоится.
Кто такие шайсы эти, про то мне не ведомо. Люди на него смотрели, гадали-думали, сколько шайс тех в небе не выглядывали, а так ни разу и не видывали. Может звать громче надобно. Может шайсы те в краях наших морозных не живут.
Было дело потом, прошло много лет, так ругались в коммитете педагогичном няньки, спорили. Выясняли почему Федотка ейнс-цвей-дрей не выучил. Но решили они, знамо дело, что Федотке ейнс-цвей-дрей и не нужен был. Раз не выучил, то и было то без надобности.
А вам как скажу, если коммитет, то кажный прав и никто не виноват. Если похвалить, то кажный впереди сидел. Если конфуз какой, то кажного в месте том, в час тот как раз и не было.
А про Федотку люди разное говорят.
Слышал я, что немка та не гувернанткой была обучена, а в кабаке портовом пиво подавала. Тут-то человек важный, что Марковну-то привечать стал, немку ту портовую и подцепил. А потом сказал, что фантастиш, да к делу пристроил. Вот Федотка ему и подвернулся тогда.
А ещё говорят, что Федотку как раз в пору ту головёнкой стукнули. Вроде он от немки-злючки убежать захотел, на забор залез, да с него головёнкой и шмякнулся.
И с французским тоже не получилосья. Ни бонжур, ни шарман, а расстройство одно.
Но то дело потом сделалось. А сперва я вам про то расскажу, как коммитет педагогичный с Катькой-то разругался, рассорился.
В тот-то раз решили шпонсоры новые, то родители детей Васильевны, тоже в грязь лицом не ударить и митингу учинить. Прямо на постоялом дворе у моря италийского. Чтоб тебе и солнце, и простор морской, и песни заунывные.
Там опять сперва письмо, потом спасибы шпонсорам. И кому сколько до моря за дорогу оплатить надобно.
Марковна, как приехала, то искала всё яхты быстроходные. Нам, говорит, сейчас яхт дадут. Чтоб по морю италийскому туда-сюда плавали, да людей на берегу смотрели, да людям себя показывали.
Только зря она про яхты болтала-то, балаболила. У Васильевны шпонсоры поумней московских. Хошь плавать -- так плыви так. И к морю ближе. И нос мокр. И убытка никакого, если утоп.
В тот раз митинг про то был, во что Федотку одевать. Вот на нём тогда Катьку и выгнали.
Сначала всё хорошо шло, значимо как всегда. Кажная нянька встаёт, бумажку достаёт и громким красивым голосом рассказывает. Какие одёжки ей ведомы, какие одёжки ей любы, и что сейчас в парижах носят. Катька, конечно, та сидит бука букой, но она ужо для них вроде мебели. Али стол какой, али табурет. Ну когда закипит, запыхтит, то тогда, мож быть, и самовар.
День так проходит, другой, а на третий Марковна про чепчик и ляпнула. Надо, говорит, чепчик на тесёмочках. На верёвочках уж больно неудобно получается. Шейку режет. И человек её важный в этих чепчиках первый спец. Самный лучший Федотке подберёт. Всем чепчикам чепчик. Уж такой, чепчик, что лучшее и быть не может.
Тут Катька и взвилась. Дуры вы, говорит, старые. Какой растакой чепчик. Федотка -- пацан большой, да и зима на дворе.
Дальше уже словами нехорошими. И про педагогичный коммитет, и про нянек коммитетовских, и про важных людей их, и про митинги их. Много говорила. Да громко так, что даже Владиславна рот открыла, не перечила. И слова такие сыпала, что Петровна удивлялася. Говорят, что бумажку взяла и слова те записывала.
Слово-то народное крепкое, ёмкое. Мож Петровна каких и не знала-то, даром что в очках. Мож писала для людей важных, что Катька несла, чтобы не от себя, понимаешь, пересказать, а с бумажки важно зачитывать. И пальцем в бумажку ткнуть, если что.
Токма все её старания оказались без надобности. И не знает никто, где бумажка та. Как Катька выдохлась, постучала Владиславна о гранёный стакан, и на Катьку глядучи, сказала, что раз дело такое, надо митингу на тот день распускать.
Катька-то дура не поняла. А остальные прочухали. Головами закивали и так тихо-тихо разошлись бочком.
Собрались они опосля обеда у Владиславны в горнице и решили, что с Катькой, дурой сталеросовой, делать надобно. Потому что не митинга у них получается, а сплошное огорчение.
На дур-то они не обиделись. Сами-то друг дружку порой называли. Когда за глаза, а когда и так. Но, вот, что старые, вытерпеть не смогли.
Какие они старые, если в самом соку. Благо что потрёпанные.
И решили они Катьку-то взашей турнуть. Тут Петровна говорит, что она как интельхенция питерская так делать неприученная. Если что, надоть всё прям в глаза говорить. А уж коли не поймут, вот тогда ужо и топором можно. А митингу она по такому делу завершать не хочет, потому что надобно ещё про платочек сказать, да про то, что на верёвочке.
Тут Васильевна встаёт, говорит, что пошла до шпонсоров. А все пока сидят, Катьке-дуре косточки промывают.
Как к вечеру дело было, как раз на ужин идти, приходит Васильевна и говорит всем радостно, что раз дело такое, то вошли в положенье шпонсоры. Митингу завершать надобно. Но не так, чтоб совсем, а переносить. Через месяц и собраться надобно, но ужо без Катьки-дуры. И её обсудить, и что далее делать надобно. И про чепчик с платочком заодно.
Только с морем италийским на сей раз не получится. Предлагают шпонсоры город чешский, город старинный. Моря там нет, зато пиво хорошее.
Петровна для порядку ещё поспрошала, что да как, да точно ли про платочек тогда успеется. Ну так и согласилася. Чавой ей одной супротив всего коммитету идти.
Так в тот раз у них против Катьки полный консенсус вышел.
Консенсус -- это тоже штука поганая, но про то опосля будет, когда сказ про штанишки пойдёт.
Вот месяц прошёл, собрался коммитет педагогичный в чешском городе. И город старинный, и пиво ой хорошее, оттого митинга та сразу быстро пошла. Катьку гнать решили, а чтоб разговоров не было, Федотку теперь по-важному, по-учёному Никанором Сергеичем величать.
А потом про чепчик обсудили, и про рубашечки. А в последний день Петровна встаёт и так важно-важно говорит, что платочек носовой нужон, но не просто так, а на верёвочке, чтобы люди недобрые не позарились.
Слово-то она другое сказала, питерское. Но то слово на бумагу не лезло, на обычное заменили.
Платочек так платочек, на том и разъехались.
Спервай-то они хотели всю одёжку за раз обсудить, но уж больно пиво чешское хорошим оказалось. И то попробовали, и это. Но всё вопросики оставались. Пришлось с собой набирать, по домам везти. Чтобы там тоже пробовать. Шпонсоры-то теперь учёные были, всё с лихвой оплатили.
Вот приходит Катька к немке-злючке, Федотку отдаёт, а обратно как, ей ворота на запор и фигу под нос.
Нет, говорят, никакого Федотки у нас. А мальчонку того Никанором Сергеичем зовут. За Федоткой пришла, с Федоткой и иди, а на нашего Никанора Сергеича зеньки свои не таращь. Он теперь ейнс-цвей-дрей учит, важным человеком будет, ему с бабами всякими теперь не по пути.
Не кричи, не ори, иди-проваливай. Людям важным не мешай.
Ну, поскандалила Катька. Чего уж там. По народу побегала, людям важным жалобы писала. Да кто ж её бабу-дуру слушать-то будет. Так и пропала. Али запила, али делась куда.
А Никанора Сергеича с тех пор, только няньки правильные уму-разуму учили. И как ейнс-цвей-дрей, и как по-французски бонжур, и как за столом с людьми важными нож держать, и как нос сморкать.
А педагогичный коммитет дальше заседал. И развалины в граде Риме осмотрел, и башню, что посерёд городу Парижу. А в место Катьки в коммитете том теперь Изабелла Львовна была. Не какая-то нянька нашенская, а целая воспитательница.
Учёная -- жуть. Как рот раскроет, так и говорит. Все молчат-слушают, а как устанет-то, это часика через два, все друг на друга посматривают, да головами кивают. Значится, мол, к учению приобщилися.
Что Изабелла Львовна говорит, про то никто не ведает. Потому как оно как в уши войдёт, так в голове крутится, но потом куда-то пропадает. Но уж больно речи красивые, витьеватые. И слова заморские, странные.
Что с детями делать, то для Изабеллы Львовны не по её шпециальности. Зато, кошки у неё жили. Целых пять. И одна из них кошка заморская, сьямская. Сама дымчатая, а глаза один жёлтый, другой голубенький. Очень кошка ценная, необычная.
Кажная митинга с той поры с Изабеллы Львовны кошечки и начинался. Как соберётся педагогичный коммитет, так Изабелла Львовна картиночки с кошечкой своей достаёт и говорит, и говорит. А все слушают, умиляются. Ну и пробуют, чего шпонсоры на сей раз поднесли.
Вот как Катьку выгнали да Никанора Сергеича, что Федоткой был, к немке определили, митинга у них была про то, что дальше на мальчонку одевать. До живота-то в прошлый раз успели выяснить, а что ниже-то, так про то спор начался.
Никитична, Марковна и Васильевна вместе хором говорят, что штанишки нужны короткие. Чтоб от пуза шли и до коленочек. Потому что так сейчас все в парижах ходят. И Никитична хвалила штанишки самарские, что там важные люди делали. И Марковна хвалила, и про человека своего важного рассказывала, что он по штанишкам коротким во всём мире первый спец. Но Михайловна, Петровна, да Владиславна ни в какую. Длинные, говорят, должны быть штанишки. Длинные и точка. Чтоб интельхентным человеком выглядел. Чтоб на людей важных и лицом, и задом походил.
День спорят, второй спорят. Упёрлись лбами и ни тудыть, ни сюды. Кажный на своём стоит, не отступается. Только Изабелла Львовна молчит, не вмешивается. Кошечки её штанишки не носят, вот у неё мнения на этот счёт тогда и не было.
Но во след день, прямо сутреца, постучала Изабелла Львовна по стаканчику ложечкой, кашлянула в кулачок для приличия и словами витьеватыми говорит, что она думу думала и удумала. Надобно, значит, спор завершить и сделать штанишки так, чтоб одна нога до пола, а другая токма до коленочки. Но не решила Изабелла Львовна какой ноге правой, а какой левой быть, потому и выносит вопрос сей на всеобщее обсуждение.
Тут притихли все. С одной стороны три, с другой стороны три, а посреди одно так и другое этак. Если к людям важным вот так прямо пойти, не известно, что те выберут. Надобно вопрос сей побыстрей решать.
Замолчали, няньки, задумались.
Тут Петровна встаёт и всем говорит, что предложение хорошее, но неправильное. А всё потому, что няньки-то просто думали. Нужно думать сложно, из привычных мыслей выходить.
Для такого случая знает Петровна слово одно заморское, консенсус называется. Это когда и так плохо, и этак, то надо сделать плохо сразу всё, чтоб никому обидно не было.
А потому, на Федотку, которого теперича Никанор Сергеичем величать, и такие, и такие штанишки одеть надобно. Чтоб длинные сперва до ботиночек, чтобы все интельхентного человека видели, и чтоб короткие поверх них до коленочек, чтобы как в парижах носят. И платочек обязательно на верёвочке, чтобы люди недобрые не позарились.
Изабелла Львовна тут и говорит, что такое предложение ей не нравится, потому что штанишки у неё красивше получаются. Чтоб одна нога длинненько, а другая по коленочку. Очень она взволнована была, говорила всего полчасику.
Но и тут Петровна выход нашла. Да, говорит, предложение то прекрасное, но к моменту сему не своевременное. Потому как людям необычно будет. Что так, что этак не поймут. Путаться будут, что в какую ногу одевать.
Но раз Изабелла Львовна такая гениальная, то есть для ней задача важная. На штанишках посерёд живота будет пуговка и надобно удумать, что за слова на пуговке той писать.
Тут все сразу да-да-да говорят. Нравится нам конценсус твой, так и сделаем. А Изабелла Львовна хотела возразить, но уж больно её пуговка та заняла. Взяла она бумажечку и писать начала-выписывать. Одну исписала, вторую. Так до самого конца митинги и писала сидючи. А остальные во время то про штанишки договорились да про ботиночки. Тут и слова для пуговички подоспели.
Похвалили все Изабеллу Львовну, похлопали. Записали сразу на бумажечку, что на пуговичке той так писать и надобно. А бумажку потом важным людям разослали. И про чепчик на тесёмочках, и про штанишки длинные, что под низ одевать, и про штанишки короткие, что поверх натягивать. И про платочек носовой на верёвочке, чтобы люди недобрые не позарились.
Со штанишками потом конфуз приключился. Как стали Никанора Сергеича важным людям показывать, так и не заметили, что на гвоздик он сел. Подбежали няньки, схватили, подняли. Глядь -- а на заднице-то дырочка. Прямо посерёд полупопия правого.
И что тут делать? Вокруг важные люди сидят, а Федотка, который Никанор Сергеич, им из дырочки голой задницей светит.
Ну тут Владиславна не растерялась, воперёд Изабеллу Львовну вытолкала. Давай, говорит, расскажи людям важным, что это хорошо-правильно. Кошки то твои круглый год с голым задом-то ходят.
Изабеллу Лвьвовну если что сказать попросить, так она не откажется. Как откроет рот, как слова заплетёт, опосля уже и подумает. Если, конечно, говорить остановится.
Незнамо почему, но оченьно ей дырочка та на штанах понравилась. Говорила она час, и второй говорила, и третий начала. Тут уж и люди важные улыбаться начали, дырочку осматривать, коммитет педагогичный хвалить.
Так с тех пор и повелось, чтобы дырочка на правом полупопии. Да всё точно так, как Изабелла Львовна расхваливала.
Много чего потом было. Как Никанора Сергеича кормить, куда гулять, каким танцам учить заморским медленным. Коммитет тот педагогичный по сей день митинги заседает. Токмо уже реже, всего раз в год. Но вместо семи нянек в нём уже нянек семьдесят. Правда, на дорогу шпонсоры сейчас денег не шлют. Всё самим платить надобно. Вот теперь всяка нянька от сваво человека важного, от которого к делу тому направлена. Он и на дорогу заплатит, и за то, что есть-пить, да и что говорить посоветует. Или прям на бумажке пишет, чтоб случайно нянька его чего важного не забыла.
Я-тоть Федотку первый раз увидел, когда он ещё сам ходил. Уже бегать не мог, но ходил сам, да не под себя. Был я молодой, костылёчки ему строгал и людей вумных по педагогичный коммитет слушал. Людей тех, кто Никанор Сергеича знал, когда он ещё Федоткой был. Оттого и скзаз мой мудрый, правдивый да правильный.
А сейчас Федотка уже не тот. Зато человек учёный, для дела общественного пользительный. Людям пользы от него никакой, одно огорчение. Токма если кто от государства денюжку захотел или людям важным сделать чего, то без Федотки, который сейчас Никанор Сергеич, не сдюжить, не обойтись.
И приезжает всегда человек специальный, педагогичным коммитетом обученный, на Никанор Сергеича посмотреть. Няньские указания проверить.
Растолстел Никанор Сергеич будто порося. Каждая щека у него с целый пуд. Сам не ходит, под руки его ведут люди специальные, консультанты называемые. Али ведут, али на плечах своих тащат. Учат их специально тому, чтоб другие то не ведали. Когда два тащат, когда пять, а когда и цельна дюжина.
Как выведут его посерёд комнаты, так подходит человек специальный, всё чин чинарём. И чепчик на Никанор Сергеиче розовый на тесёмочках. И штанишки длинные, а поверх короткие. И пуговичка посерёд живота со славами правильными.
Обойдёт специальный человек Никанор Сергеича вокруг, для порядку за штанину подёргает, на чепчике тесёмочку поправит, линеечку из кармана вынет и дырочку на правом полупопии измерит, а потом ещё и пальчиком поковыряет, а то мало ль чего.
Повернётся потом к людям важным, денежным. Повернётся и скажет значительно: Дас ист настоящий Никанор Сергеич. Вери всё с ним гут. В лучшем виде, значит. И штанишки правильные, и тесёмочки. Можливо теперь и выслушать, что Никанор Сергеич теперь людям важным скажет.
Тут-то Никанор Сергеич приосанится, али консультанты подправят его, выпрямят. Говорит Никанор Сергеич теперь только одно: Доннерветтер, господа важные, бонжур. Всё фантастиш будет, только денег дай! Да побольше!
Скажет так, и сразу замолчит. А может ему консультант какой рот заткнёт, чтоб чего лишнего не сказал, да шайс своих завать не начал.
Люди важные тут загалдят, заулыбаются. Раз Никанор Сергеич так сказал, значит дело верное. Надо сразу денег отвалить, да гору целую.
Тут уводят консультанты Никанор Сергеича побыстрей, чтоб конфуз какой на глазах людей важных не случился бы.
А ему вослед смотрят люди важные. Смотрят вослед, да умиляются. И чепчик на Никанор Сергеиче розовый, на тесёмочках, и штанишки на нём длиные, а поверх короткие, и пуговичка на штанишках со словами правильными, и дырочка на правом полупопии из штанишек людям светит. А за Никанор Сергеичем специальный консультант идёт. Консультант тот несёт подушечку бархатну. А на бархатной подушечке платочек носовой. А платочек тот на верёвочке шёлковой. На верёвочке шёлковой да крепкой, чтобы люди недобрые не позарились.
Вы прослушали краткую лекцию про развитие стандартов качества от Шухарта, Кросби, Деминга и до наших дней.
Пардон, это черновик, так что я оставлю техническую часть, потому что влом в другое место прятать.
Сказ про деточку о семи нянек
Эй, малышня! Заходи, садись. Кто мелкий -- на печку, кто подрос -- на лавку, кому охота, на пол садись, а кто большой -- и у стены постоит. Ноги молодые -- не отвалятся. Не то, что у меня, старика.
Быстро в дом шмыг! и молчок! Уши навострили и на ус мотайте. Кто без усов, тому на косичку. Хотя, сейчас в городе таблетка есть, как съешь: усы и вырастут, а титки отвалятся. Или наоборот, если кому что в штанах мешает.
А сейчас цыц! Расскажу я вам сказ страшный, всамделешний. Про пору ту, когда сам я молодой был, а таблеток городских ещё не было. Сказ тот будет про мальчонку несчастного, сейчас господина именитого. Встретил я его первый раз, когда молод-зелен был. Людям верил, мудрости их искал. Думал, что один ум хорошо, два -- ещё лучше, ну, а если дюжина, так совсем хорошо.
Умишком-то я тогда был быстёр, не то что сейчас, пень пнём. Но наивный был и впечатлительный. Как начнут люди что-то хвалить, нахваливать, так я сразу туда бегом. И так обойду, и этак. И снизу подлезу, и сверху залезу. Смотрю, дивлюсь. Ничего не понимаю. А вокруг люди ходят, ходят люди да вовсю нахваливают. И то, говорят, хорошо, и это замечательно. А если так, так вуще чудесно-распрекрасно замечательно.
А теперь слушай всяк и заруби на носу. Нос-то у всех есть, вот и запомните. Если видите, что люди вокруг чего ходят да нахваливают, не смотри куда пальцем кажут, да уши не развешивай. Ищи приказчика хитрого, эту штуку продать поставленного. И в разговорах людей, специальные слова примечай. Как услышишь, что кажный то же слово самое говорит. Как заметишь, что все хвалят-восторгаются, да как будто осёл по кругу за морковкой ходят. Так знай сразу: то слова не от сердца идут, не от опыта. Те слова сладкие да речи ветвистые, тот приказчик хитрый им в уши и напел да нашёптывал. Или целый полк приказчиков с подпевалами.
Ты головой кивай, людям не перечь. Но тихонечко, бочком с того места прочь. Потому что место то поганое, дело то гиблое, а с людями теми как свяжешься, век жалеть будешь.
Это я, седой, мудрость эту вам сейчас говорю. А меня тогда никто не учил уму-разуму. Слушал я тогда людей важных с открытым ртом. Дивился диковинам чудесным. Верил сказкам странным. Думал, раз человек соловьём поёт, заливается, значит дело своё знает, кумекает.
Это я потом умным стал. Не сказал мне никто, не посоветовал. Своим умом дошёл. А дело так было...
Жил до был пацан шебутной, Федоткой звали. Нынче-то его Никанором Сергеичем величают, но про то сказ опосля будет.
Был Федотка на руку скор, умом востёр, к людям приветлив, на слово крепок, к вруну прям, к работнику справедлив. Бегал он меж людей, кому словом, кому делам помогал. Там что починит, там что подскажет, а где и лжеца-подлеца на воду чистую выведет, перед людями пристыдит, да у обманутого прощенье просить заставит.
Много у Федотки было завистников, много недоброжелателей. Но людям от него польза была велика, за то его и хвалили-нахваливали. Говорил всяк, что помощник такой в хозяйстве нужон. Да случились оттого с Федоткой дела недобрые.
Прослыхали про него люди важные. А у нас же как: у какого барина больше душ, тот и важней. И решили люди важные, что надоть Федотку к делам пристроить. Но не так, как он сам по людям носится, а чтобы всё чин-чином было. Чтоб приличиям обучился, чтобы можно было ему и дела большие поручить, и государственные. Чтоб полезен был не только людям, но и обсчеству.
Вот чего эти люди важные удумали. Решили они педагогичный няньский коммитет созвать, чтоб, значится, рассудили бабы мудрёные, в делах детских опытные, как из Федотки-пострела интельхентного человека сделать. Чтобы был он пред людями важными как прохфесор в пенсне. Чтоб говорил складно. Но знал, когда что сказать моги, а когда и помолчать надобноть. Чтобы знал как людям важным поклон давать, да шляпу снимать. Как за столом сидеть с людьми богатыми, да не всей пятернёй куру жарену хватать, а ножом с вилочкой, аккуратненько. Чтобы знали все вокруг, что Федотка наукам обучен, приличиям воспитан, что к государственным делам его приставить можно. И чтоб люди важные, на Федотку глядучи, бровушки не хмурили, а головой кивали. И чтоб люди учёные, про меж собой чванливые, не ругали бы Федотку за слова небрежные, людей важных обижающие. И чтоб мог Федотка меж людями учёными гордо сидеть, и речи складно говорить.
И ещё много чего люди важные удумали. И всё это педагогичному няньскому коммитету поручили.
Я вам так сажу: Как услышишь слово "коммитет", знай, что дело дрянь. Табак дело, если по-морскому, и труба, если по-научному.
Что один придумает, другой охаить сможет. Но от охаенного мысля та ещё крепче становится. Тутоть хитрость есть одна. Я её вам сейчас поведую. Если чего извести хотят, то не ругают-фыркают, а милые речи говорят, да помощников присылают.
Что один человек сделать смог, то двое завсегда поломают. А если дюжину собрать, то и подавно.
Уж не знаю, со зла ли люди важные к Федотке педагогичный тот коммитет приставили, али просто решили, что без коммитета того он к ним на двор не вхож, но проручили люди важные нянькам своим проверенным вместе сойтись, о Федотке поговорить и решить, как из него приличного человека сделать.
Интельхента, если по-питерски. Это город такой, где штудент за старухой с топором бегал. Интельхентов там тьма тьмущая. Кто в очках из того города к вам прибыл, значится будет вас уму-разуму обучать.
Вы речи-то слушайте, на очки блестючие посматривайте, но знайте, что топор у того интельхента за пазухой. А кто без топора, у того булыжник питерской. Вот и ходят они все хордые, но лицом хмурые. Это потому, что на душе у них каменюка питерский лежит.
Из питерских в коммитетете в педагогичном няньском том Петровна была. Дюже баба гордая и книжки читала. Но ругалась она по-чёрному, даром, что в очках. Ещё были Михайловна и Никитична. Первая была от московских бар, очень была с гонором. А Никитична от самарских. Даром что баба не столичная, но тоже не из последних. Как закусит удила, как понесёт... И про сердце народное, и про скрепы сакральные, и про то, что только у земли матушки, у сохи пахотной можно правду узнать, всю суть выведать.
Сама-то она из городских была, но считала, что к народу близкая, мечты-чаяния его знающа, труд крестьянский до конца изучившая.
То она книжку прочитала, франузхую. Одну, но больно толстую. После чаго по деревням ездила. Кучеру зонтом в стенку постучит, тот карету остановит посреди поля, а Никитична голову высунет, зонтом на мужика укажет и частит-ругает его. Не то сеешь, не так пашешь, криво борозду ведёшь. И лицом хмур-нерадостен. Сразу видно, что работа тебя тяготит. А всё потому, что сути ты её не уразумел. Не познал земли-кормилилцы скрепы сакральные, не приник к сохе сердцем своим.
Обругает мужика словами обидными, зонтом своим помашет-поуказывает, потом довольная назад в карету засунется и кучеру стучит, чтоб дальше вёз.
Очень её баре самарские уваживали. У барей же какое пахарской работы знание: в тарелку вилочкой потыкает, булку белую пальчиком поковыряет, настойки выпьет яблочной. Вот к житью мужицкому и приобщился. А Никитична у них как иксперт была. Чуть что у кого не уродится, сразу Никитична тут как тут. Ругает мужиков, говорит, что не знают они дела франузского. И сеют не то, и пашут не так, и борозду криво ведут.
Бары её послушают, да похлопают, да чаркой угостят. А потом велят писать указание, как детей мужиковских французкой науке учить. И чтоб сеяли то, и чтоб пахали так, и чтоб борозду прямо вели.
Так Никитична от сохи самарской да земли-кормилицы в тот педагогичный няньский коммитет и попала.
Была ещё Марковна. Она между людьми важными ходила, им многие слова говорила. С детями её никто не видел, но кажный знал, что она по детям спец, потому что не будет же баба просто так гулять, слова гворить, если у неё самой дети по лавкам голодные сидят, в штанах мокрых, с носами сопливыми.
А вам так скажу, а вы слушайте. Ежли кто промеж людей ходит, да всем советует, ухи надо востро держать. Потому как не ведомо, правильный то человек, аль дурак дураком.
Ты, как совет услышь, не спеши делать-то. Ты сперва к человеку присмотрись. И не спрашивай, что человек тот сам сделал-то. Этак и соврпать простенько. И не спрашивай, как другие делают. Что из чужих рук выходит, то завсегда споро и легко. Слово есть хорошее, крепкое. Всякий обман одним махом разбивающее. Ты человека того выслушай, а потом спроси: "Почему?"
Почему пилой, а не ножиком. Почему прямо, а не косенько. Почему из железа, а не из дерева.
Как услышишь ответ, так сразу поймёшь: дело человек говорит, али чушь несёт. Чушь красивую, да пустую, приказчиком хитрым в уши вложенную. Но про то будет сказ в другой раз, а сейчас опять про Марковну.
Думаю я, что сама она с детями не сиживала, кашей не кормила, носы сопливые не утирала. Больно речи у неё были складные. Ведь с детями как: к каждому подход свой надобен. А она всяко слово бросит, как с плеча по полену колуном рубит. Но, зато, книжек читала множество. Как какую ухватит, глазами по картинкам пробежит, так сразу перст в небо укажет и скажет встерчному-поперечному, если горемыка тот на дороге её окажется, что познала она суть сущую, потому что книга та мудрена была.
И книгу откроет, пальцем в её тычет. Чтоб человек случайный, на дороге её попавшийся, без знания правильного, от неё не сбежал.
Кто с дитями толк знал, так то Васильевна и Владиславна из коммитета из того педагогичного няньского. Токма и они про Федотку до тех пор не слыхивали. Учила Васильевна детей купеческих, а Владиславна детей поповских.
Купеческим детям что знать надобно? Себе деньги в карман, а тебе -- обман.
Говорят, есть другие купцы, купцы заморские. Если слово скажет, то крепко стоит. И товар у них не с гнильцой, и простому человеку выгоден. Говорят, купцы те деток своих учат, что обманешь один раз, обманешь второй, а потом торговля и не выгорит. Как людям надоест за гнилой товар денег нести, так торговля-то кончится.
Правду говорят или лгут, но про то мне не ведомо. Знаю токма, что Васильевна не заморских купцов учила, а нашенских. У нас-то к кому убежишь? Всяк на базаре обмануть норовит. Оттого и Федотку Васильевна та с самого начала невзлюбила. Он же что не так увидит, так сразу -- бац! -- и словом припечатает. Как с таким-то помощником купеческие дела вести. Не торговля, а одно разорение.
Владиславна, та к деньгам уважения не имела. На Васильевну глядела с презрением. Торгашкой называла, бабой базарной-скадерной. Не в глаза, конечно, а когда той рядом нету-то, но поблизости кто с языком таким, что как помело работает. Чтобы, значится, услышал, да до ушей Васильевны и донёс.
Владиславна, что поповских детей учила-то, громкой была, прямо жуть. И голос как бочка пустая, когда палкой по её дну стучишь. Что не по её, так срузу: Бу-бу-бу! гремит. Хоть бегом беги, хоть уши затыкай.
Никто Владиславну перекричать не мог, потому её кометета того педагогичного няньского председателем и сделали. И колокольчик серебряный подарили, чтобы она товарок своих к молчанию призывала. Токмо к чему ей колокольчик тот? Она как крикнет: "Цыц!" -- так все и притихнут. Токма Петровна кашленет тихонечко, да скажет, что ей по делам до ветру надо. Очень она интельхентная, плохо у неё на кишки слова громкие влияют, да отсутствие утончённости в общениях.
Да, была среди тех шестерых девка одна. Девка - не девка, баба взрослая. Но как девку какую её Катькой звали. Была Катька приличиям не обученна, старатегиёв не понимаща, да и с людьми важными дружбы не водила.
Взяли её толкмо потому, что Федотка тот у неё тогда жил. Взять-то её взяли, но и выгнали. Но сказ про то опосля будет.
Как решили люди важные, кто в коммитете том будет, так сразу надумали митингу ученить. Если по-нашенски, это пьянка будет. Фуршет, если по-ихнему. Собрали всех нянек с коммитета, чтобы, так сказать, в обстановке тёплой дружеской между собой перезнакомить, да людям важным показать, да людей важных испросить, как Федотку растить, к какому делу прилаживать.
Только до дела разговор тогда не дошёл. Уж больно водка на столах хороша была. Обнимались все, руку жали, в дружбе клялись, а потом фотографию сделали. А что Никитична с фингалом на фотографии той, то говорят, со стола падала, когда на нём танцевала. А Марковна с митенги той с важным господином укатила. Сказал ей господин тот, что понравились ему речи её, и хочет он отношения деловые укрепить, поближе познакомиться, по хозяйству спросить, да про Федоткин чепчик побеседовать.
Из-за чепчика того потом скандал вышел, но о том сказ опосля будет.
Как разъехались все, на неделе второй, приходит всем письмо от Никитичны. Пишет Никитична, что бары её самарские очень делом педагогичным озабочены. Ждут, чего коммитет няньский про обучение Федотки удумает. А потому, решили они подарок сделать, новую митингу собрать. Чтобы няньки избранные, о Федоткином житье-бытье покумекали. А чтоб удобно им думы думать было, приглашают их купцы самарские. Но не в Самару приглашают, а в земли французские. В Ильзас, что на берегу Рейна-реки. Чтобы няньки те могли не только между собой побеседовать, но ещё и опыт франузский педагогичный к себе перенять.
И вина там хорошие.
Все, конечно, спасибы пишут. Ждать велят. И купцам самарским сообщают, сколько денег прислать надобно, чтобы няньке до Ильзаса того доехать, значится.
Это у меня быстро сказ сказывается, а на миру дела так не делаются. Особливо, если это коммитет такой. Коммитет -- это дело важное. А раз важное, потому и медленное.
На третий месяц собрался педагогичный коммитет в Ильзасе. Федотка тогда у Катьки жил, да чегой-то прихварал. Вот она и не приехала. Остальные же в Ильзас прибыли, чемоданы свои распаковали и стали думу думать, как же им Федотку обучать. А для начала, решили план написать.
План - это такая сказка длинная, сказка запутанная. Но не простая, а наоборот. Если в сказке обычной сказывается, чего вроде было, а вроде не было, то план -- это сказка такая, где про то сказывается, что в скором времени и опосля того быть должно, но никогда не бывает. Потому что когда не сказка, а жизнь, то посреди неё всегда оказия какая случается.
Ну, тогда садятся все снова. Друг другу сказки рассказывают, о том как оказию эту исправлять будут.
Ну, вот, сели няньки из педагогичного коммитета, но без Катьки ещё. Сначала спорить начали, что с Федоткой делать надобно, но потом Петровна громко выругалась, даром что в очках, себя по лбу хлопнула и бокалом звякнула.
Они вина тогда французские, в Ильзасе деланные тогда только пробовать начали. За вина те им купцы самарские заплатили. Да только пожадничали. Но о том сказ опосля будет. А сейчас про то, как Петровно по бокалу звякнула и всех идиотками назвала.
Потому как люди правильные сперва план составляют, а потом уже думают.
Все захлопали-обрадовались. Молодец, говорят, Петровна. Сразу видно, инетельхетнтый ты человек. Будем план составлять. Вот Петровне план писать и поручили. Потому что в очках.
А на идиоток никто не обиделся. Вина французские, в Ильзасе деланные уже распробовали. А вина те для широты души хороши. Радость на сердце кладут, любовью ко всем людям пропитывают.
Пли бы они тогда самогон, можно бы другой раскладец вышел.
Токма зря они Петровне план писать поручили. Так никто и не узнал, что в плане том напридумали.
На второй день, как обед был, Петровна и говорит, что вино больно кислое. Надоть выйти, посмотреть, другого вина поискать.
Это помнят все. А что дальше было, про то разговоры расходятся.
Одни говорят, что Петровна тогда план и унесла.
Другие говорят, что не унесла, а Васильевне писать поручила.
Но ещё говорят, что бары самарские жмотами оказались. А, может, и не рассчитали чего. День педагогичный коммитет вина французские пробовал. И второй пробовал. И третий, токма уже без Петровны. Она сказала, что в соседней деревне вина другие есть, надо их попробовать. И, вообще, марсшрут проложить. А как прокладывать пошла, то так и пропала.
На четвёртый день тоже пробовали. Но до обеда. А на обеде подходит француз-коротышка и тихо так Владиславне говорит. Бонжур, говорит, мадам, но надо бы оплатить. Что оплачено, то уже выпито. А за просто так пробовать нельзя. А, что можно, то только половину стаканюшечки маленькой. А такую каплю разве распробуешь?
Ну, поспорил коммитет педагогичный, покричал. Но франуз-коротышка на своём стоит. Или деньги вперёд, или водицу пей из Рейна-реки. Вот она у нас какая сладкая.
Вот тогда и решили все деньгами скинуться. А, чтоб честь по чести было, промеж себя записать, кто сколько пробовал, кто сколько рубликов французских на стол кинул.
Сначала, конечно, следили внимательно, записывали чётко, по три раза проверяли. Но пробовали до глубокой ночи. А тут разве уследишь.
Говоря короче, день на пятый, на последний про план вспомнили. А план тот кто-то и спёр. Сначала на Петровну говорили, потому что её одной за столом не было. Но она тогда и не ночевала там. Только вечером на последний день к фотографии с марсшрута пришла.
А то очень подозрительно.
Ну, спросили они Петровну, а та им в ответ. План, мол, ерунда, главное, говорит, про платочек вспомнила.
А что за платочек тот, про то они не спросили.
Зря они не спросили, глупость сделали. Платочек тот у Петровны с тех пор в голове засел.
Долго сказка сказывается, но не быстро и дело делается.
Месяц прошёл, другой проходит. А на третий Михайловна всем письмо шлёт. Что московски бары воспитанием Федотки тоже озабочены, а потому не хуже самарских сделали. Оплатили педагогичному коммитету митингу в горах австрийских. Там как раз к тому времени снег выпадет. Снег-то мы и так видели, но он всё вдаль да вширь, а в горах австрийских он вроде стеночки.
И чтоб все про горы те помнили, с письмом вместе книжечка. Книжечка-то тонкая, но цветная да красивая.
Половина книжечки той про московских бар. От другой половины половина про дела их великие. А потом про горы австрийские. Про лыжи на которых по снегу не вдоль, не поперёк, а сверху вниз едздят-то. И ещё немного про Федотку. Что надобно его лыжам австрийским обучить. Потому дарят баре московские Федотке сразу и лыжи, и костюмчик, и палочки. А на них картиночки красивые, лагатипами называются. И на последней странице книжечки фотография, как бары московские за Федоткино здоровье пьют. И у кажного в руке вроде кружечки. А на кружечке той Федоткин портрет.
Разобиделась Никитична, опечалилась, потому что Михайловна её уделала. Хотела было слова обидные написать. Но потом посидела, покумекала. И решила, что посабачится-то, оно всегда сможется, а горы-то австрийские уж больно охота посмотреть.
Тут от Марковны всем тоже письмо. А в письме том благодарности, много слов витьеватых про Ильзас французский да про горы австрийские, да про то, как всё хорошо с Федоткой будет-то. И очень она, Марковна, рада, в горах австрийских обсудить, каким языкам заморским-иностранным Федотку обучать. Что по первому пункту плана ихнего оперёд всего сделать надобно.
Кажна нянька репу почесала. Вроде не про языки в Ильзасе том было говорено. Да разве после вина французского то упомнишь. А что план потеряли, так на то он и план, чтоб его менять. Вот все и стали про языки заморские-иностранные думать, про стенки снежные книжечку читать, да писать Михайловне, чтоб та сказала барам московским, сколько денег на проезд до гор австрийских выслать надобно.
Это, когда в церкву идёшь, грош в шапку кинешь, подаянием называется. А средь людей важных для такого слово особое есть. Шпонсоры называется.
Вот шпонсоры нянькам за дорогу заплатили. И чемоданчик прислали с логатипчиком. Чтобы было куда вещички класть, в горы австрийские едучи.
Собрались они, встретились. И Михайловна сразу всех зовёт. Подивиться на горы австрийские, на стенки снежные, на лыжи катучие. Которые шмыг -- и вниз. Не толкаешь их, не тянешь, сами тебя несут.
Ну, Михайловна как главная самая, в штанах красных, в ботинках красных и курточка на ней тоже красная, а на курточке той на спине логатипчики бар московских. Тех что Федотке и лыжи, и костюмчик, и палочки прислали, значится.
Зря Михайловна, конечно, показывать стала, как на лыжах тех сверху вниз катаются. Постояла она, пождала, пока все фотографию сделают, а потом палочками оттолкнулась и -- вжик! вниз.
Сначала красиво понеслась-поехала. Один раз свернула -- вжик!, другой раз свернула -- вжик!, а на третий раз что-то у неё не заладилось. Так её в больницу и увезли.
Коммитет -- это дело такое, для здоровья опасное. Коль попал в коммитет, сиди -- не высовывайся. Говорят -- молчи, спросят -- кивай. А кто первый полез, кто себя показать решил, тот первый и упал-брякнулся.
Так Михайловна в больницу попала, зато Катька там была. Вот и было их опять числом шесть.
Ну, Катька тогда вроде гостьи. Свой человек, но не наш. Не пробовала она вина французские, не дивилась на красоту Ильзаскую. Потому и разговаривать с ней было не о чем. Про Федотку-то болтать всегда успеется. Надо сперва дела обсудить.
От Михайловны шпонсоры на семь дней митингу сделали. И вина австрийские с запасом оплатили. А вина австрийские тоже хороши, а ещё пиво есть.
Вот на третий день, после обеда сытного. После торта, которого, если по-нашенски, то Захаром звать, начали они про языки говорить.
Тут, конечно, кажная сперва вставала-рассказывала. С какими людьми важными она зналася, с какими гостями иноземными встречалася, и какие языки заморские-иностранные хорошо для такого дела научить.
День проходит так, другой проходит. Катька, понятно дело, сидит-молчит. Что ей про людей важных рассказать-то сможется. Если кого и видела, так только издали.
Вот седьмой день начинается, тут-то они и вспомнили, что решение выносить надобно. Чтоб опять конфуза как с планом ильзаским не случилось бы.
Тут и встала Марковна, и откашлялась. И сказала Марковна, что она теперь у важного барина нянькой главною сделалась. И новостью этой хочет весь педагогичный няньский коммитет порадовать.
Дальше, конечно, поздравлять начали, про подробности спрашивать, советы давать. Подняли бокалы с вином австрийским, а потом ещё громко хлопали.
Так как стала Марковна важный человек, то решили её первую про языки выслушать.
А она уже сама вверх тянется. Из-за стола поднимается, бумажку достаёт. И по бумажке той голосом красивым зачитывает, что надо стало быть Федотку эйнс-цвей-дрей обучить. Потому что сейчас без ейнтс-цвей-дрей ну никак нельзя.
Все захлопали, закивали. Правильно, говорят, будем Федотку эйнс-цвей-дрей обучать.
А Марковна тут сразу, да-да-да и по бумажке той дальше зачитывает, что знает её барин важный гувернантку, немку-обученную. Очень вумную. Вот она Федотку эйнс-цвей-дрей обучить и сможет.
Ну тут все, конечно, да, кричат, замечательно. Хорошо, что гувернантка такая вумная сразу нашлась.
Только Катька глупая чего-то своё спрашивает. Да кто же её слушать станет, если она всю митингу прошлую дундуком в уголке просидела.
Она, конечно, обиделась. Но тогда ещё смирной была. Раз спросила что своё -- не ответили. И другой раз спросила -- не заметили. Дальше она уже тихой была, только слушала.
Потому как зачем языком молоть, коль слова твои как об стенку горох.
А Никитична, конечно, вслед за Марковной. Без бумажки уже, от того слова путала. Но слова-то вспотыкаются, а душа зато через них поёт.
И ей тоже похлопали. И решили Федотку языку французскому тоже обучить. Чтобы он мадам, месье, бонжур знал, чтобы с господами важными по-французски изъясняться мог.
Да и про вина ильзаские кой какие вопросы осталися. Не француза же коротышку спрашивать, что на винах тех за слова написаны.
Что ещё говорили, про то нам неведомо. Потому как кажная своё предлагала, то решили они уже про языки для Федотки план составлять. А бумажку с планом тем кто-то опять затерял. Помнят только, Владиславна говорила всё, что учить нужно язык греческий. Да не новый учить а тот который старый совсем. Но запомнили то токма потому, что споры начались, вот тогда Владиславна и гавкнула. Цыц, говорит, будет Федотка учить древний греческий. А как Владиславна цыкнет на кого, ни голос не забыть, ни слова её. Очень уж они в голове застревают. Даже иногда от того голова болит.
После митинги той приставили к Федотке гувернантку, немку-злючую, чтоб учила его эйнс-цвей-дрей.
Эйнс-цвей-дрей Федотка так и не выучил. Ни тогда, ни когда Никанор Сергеичем стал. Но по германски ругаться гувернантка та Федотку научила. Как что не по нраву ему, так Доннер Веттер! кричит и трясётся весь.
Или замрёт, себя по лбу хлопнет, лицо вверх подымит, руки к небу возведёт, и громко так, жалостно шайс зовёт.
Шайсы, шайсы говорит будто стонет. Позовёт, позовёт, успокоится.
Кто такие шайсы эти, про то мне не ведомо. Люди на него смотрели, гадали-думали, сколько шайс тех в небе не выглядывали, а так ни разу и не видывали. Может звать громче надобно. Может шайсы те в краях наших морозных не живут.
Было дело потом, прошло много лет, так ругались в коммитете педагогичном няньки, спорили. Выясняли почему Федотка ейнс-цвей-дрей не выучил. Но решили они, знамо дело, что Федотке ейнс-цвей-дрей и не нужен был. Раз не выучил, то и было то без надобности.
А вам как скажу, если коммитет, то кажный прав и никто не виноват. Если похвалить, то кажный впереди сидел. Если конфуз какой, то кажного в месте том, в час тот как раз и не было.
А про Федотку люди разное говорят.
Слышал я, что немка та не гувернанткой была обучена, а в кабаке портовом пиво подавала. Тут-то человек важный, что Марковну-то привечать стал, немку ту портовую и подцепил. А потом сказал, что фантастиш, да к делу пристроил. Вот Федотка ему и подвернулся тогда.
А ещё говорят, что Федотку как раз в пору ту головёнкой стукнули. Вроде он от немки-злючки убежать захотел, на забор залез, да с него головёнкой и шмякнулся.
И с французским тоже не получилосья. Ни бонжур, ни шарман, а расстройство одно.
Но то дело потом сделалось. А сперва я вам про то расскажу, как коммитет педагогичный с Катькой-то разругался, рассорился.
В тот-то раз решили шпонсоры новые, то родители детей Васильевны, тоже в грязь лицом не ударить и митингу учинить. Прямо на постоялом дворе у моря италийского. Чтоб тебе и солнце, и простор морской, и песни заунывные.
Там опять сперва письмо, потом спасибы шпонсорам. И кому сколько до моря за дорогу оплатить надобно.
Марковна, как приехала, то искала всё яхты быстроходные. Нам, говорит, сейчас яхт дадут. Чтоб по морю италийскому туда-сюда плавали, да людей на берегу смотрели, да людям себя показывали.
Только зря она про яхты болтала-то, балаболила. У Васильевны шпонсоры поумней московских. Хошь плавать -- так плыви так. И к морю ближе. И нос мокр. И убытка никакого, если утоп.
В тот раз митинг про то был, во что Федотку одевать. Вот на нём тогда Катьку и выгнали.
Сначала всё хорошо шло, значимо как всегда. Кажная нянька встаёт, бумажку достаёт и громким красивым голосом рассказывает. Какие одёжки ей ведомы, какие одёжки ей любы, и что сейчас в парижах носят. Катька, конечно, та сидит бука букой, но она ужо для них вроде мебели. Али стол какой, али табурет. Ну когда закипит, запыхтит, то тогда, мож быть, и самовар.
День так проходит, другой, а на третий Марковна про чепчик и ляпнула. Надо, говорит, чепчик на тесёмочках. На верёвочках уж больно неудобно получается. Шейку режет. И человек её важный в этих чепчиках первый спец. Самный лучший Федотке подберёт. Всем чепчикам чепчик. Уж такой, чепчик, что лучшее и быть не может.
Тут Катька и взвилась. Дуры вы, говорит, старые. Какой растакой чепчик. Федотка -- пацан большой, да и зима на дворе.
Дальше уже словами нехорошими. И про педагогичный коммитет, и про нянек коммитетовских, и про важных людей их, и про митинги их. Много говорила. Да громко так, что даже Владиславна рот открыла, не перечила. И слова такие сыпала, что Петровна удивлялася. Говорят, что бумажку взяла и слова те записывала.
Слово-то народное крепкое, ёмкое. Мож Петровна каких и не знала-то, даром что в очках. Мож писала для людей важных, что Катька несла, чтобы не от себя, понимаешь, пересказать, а с бумажки важно зачитывать. И пальцем в бумажку ткнуть, если что.
Токма все её старания оказались без надобности. И не знает никто, где бумажка та. Как Катька выдохлась, постучала Владиславна о гранёный стакан, и на Катьку глядучи, сказала, что раз дело такое, надо митингу на тот день распускать.
Катька-то дура не поняла. А остальные прочухали. Головами закивали и так тихо-тихо разошлись бочком.
Собрались они опосля обеда у Владиславны в горнице и решили, что с Катькой, дурой сталеросовой, делать надобно. Потому что не митинга у них получается, а сплошное огорчение.
На дур-то они не обиделись. Сами-то друг дружку порой называли. Когда за глаза, а когда и так. Но, вот, что старые, вытерпеть не смогли.
Какие они старые, если в самом соку. Благо что потрёпанные.
И решили они Катьку-то взашей турнуть. Тут Петровна говорит, что она как интельхенция питерская так делать неприученная. Если что, надоть всё прям в глаза говорить. А уж коли не поймут, вот тогда ужо и топором можно. А митингу она по такому делу завершать не хочет, потому что надобно ещё про платочек сказать, да про то, что на верёвочке.
Тут Васильевна встаёт, говорит, что пошла до шпонсоров. А все пока сидят, Катьке-дуре косточки промывают.
Как к вечеру дело было, как раз на ужин идти, приходит Васильевна и говорит всем радостно, что раз дело такое, то вошли в положенье шпонсоры. Митингу завершать надобно. Но не так, чтоб совсем, а переносить. Через месяц и собраться надобно, но ужо без Катьки-дуры. И её обсудить, и что далее делать надобно. И про чепчик с платочком заодно.
Только с морем италийским на сей раз не получится. Предлагают шпонсоры город чешский, город старинный. Моря там нет, зато пиво хорошее.
Петровна для порядку ещё поспрошала, что да как, да точно ли про платочек тогда успеется. Ну так и согласилася. Чавой ей одной супротив всего коммитету идти.
Так в тот раз у них против Катьки полный консенсус вышел.
Консенсус -- это тоже штука поганая, но про то опосля будет, когда сказ про штанишки пойдёт.
Вот месяц прошёл, собрался коммитет педагогичный в чешском городе. И город старинный, и пиво ой хорошее, оттого митинга та сразу быстро пошла. Катьку гнать решили, а чтоб разговоров не было, Федотку теперь по-важному, по-учёному Никанором Сергеичем величать.
А потом про чепчик обсудили, и про рубашечки. А в последний день Петровна встаёт и так важно-важно говорит, что платочек носовой нужон, но не просто так, а на верёвочке, чтобы люди недобрые не позарились.
Слово-то она другое сказала, питерское. Но то слово на бумагу не лезло, на обычное заменили.
Платочек так платочек, на том и разъехались.
Спервай-то они хотели всю одёжку за раз обсудить, но уж больно пиво чешское хорошим оказалось. И то попробовали, и это. Но всё вопросики оставались. Пришлось с собой набирать, по домам везти. Чтобы там тоже пробовать. Шпонсоры-то теперь учёные были, всё с лихвой оплатили.
Вот приходит Катька к немке-злючке, Федотку отдаёт, а обратно как, ей ворота на запор и фигу под нос.
Нет, говорят, никакого Федотки у нас. А мальчонку того Никанором Сергеичем зовут. За Федоткой пришла, с Федоткой и иди, а на нашего Никанора Сергеича зеньки свои не таращь. Он теперь ейнс-цвей-дрей учит, важным человеком будет, ему с бабами всякими теперь не по пути.
Не кричи, не ори, иди-проваливай. Людям важным не мешай.
Ну, поскандалила Катька. Чего уж там. По народу побегала, людям важным жалобы писала. Да кто ж её бабу-дуру слушать-то будет. Так и пропала. Али запила, али делась куда.
А Никанора Сергеича с тех пор, только няньки правильные уму-разуму учили. И как ейнс-цвей-дрей, и как по-французски бонжур, и как за столом с людьми важными нож держать, и как нос сморкать.
А педагогичный коммитет дальше заседал. И развалины в граде Риме осмотрел, и башню, что посерёд городу Парижу. А в место Катьки в коммитете том теперь Изабелла Львовна была. Не какая-то нянька нашенская, а целая воспитательница.
Учёная -- жуть. Как рот раскроет, так и говорит. Все молчат-слушают, а как устанет-то, это часика через два, все друг на друга посматривают, да головами кивают. Значится, мол, к учению приобщилися.
Что Изабелла Львовна говорит, про то никто не ведает. Потому как оно как в уши войдёт, так в голове крутится, но потом куда-то пропадает. Но уж больно речи красивые, витьеватые. И слова заморские, странные.
Что с детями делать, то для Изабеллы Львовны не по её шпециальности. Зато, кошки у неё жили. Целых пять. И одна из них кошка заморская, сьямская. Сама дымчатая, а глаза один жёлтый, другой голубенький. Очень кошка ценная, необычная.
Кажная митинга с той поры с Изабеллы Львовны кошечки и начинался. Как соберётся педагогичный коммитет, так Изабелла Львовна картиночки с кошечкой своей достаёт и говорит, и говорит. А все слушают, умиляются. Ну и пробуют, чего шпонсоры на сей раз поднесли.
Вот как Катьку выгнали да Никанора Сергеича, что Федоткой был, к немке определили, митинга у них была про то, что дальше на мальчонку одевать. До живота-то в прошлый раз успели выяснить, а что ниже-то, так про то спор начался.
Никитична, Марковна и Васильевна вместе хором говорят, что штанишки нужны короткие. Чтоб от пуза шли и до коленочек. Потому что так сейчас все в парижах ходят. И Никитична хвалила штанишки самарские, что там важные люди делали. И Марковна хвалила, и про человека своего важного рассказывала, что он по штанишкам коротким во всём мире первый спец. Но Михайловна, Петровна, да Владиславна ни в какую. Длинные, говорят, должны быть штанишки. Длинные и точка. Чтоб интельхентным человеком выглядел. Чтоб на людей важных и лицом, и задом походил.
День спорят, второй спорят. Упёрлись лбами и ни тудыть, ни сюды. Кажный на своём стоит, не отступается. Только Изабелла Львовна молчит, не вмешивается. Кошечки её штанишки не носят, вот у неё мнения на этот счёт тогда и не было.
Но во след день, прямо сутреца, постучала Изабелла Львовна по стаканчику ложечкой, кашлянула в кулачок для приличия и словами витьеватыми говорит, что она думу думала и удумала. Надобно, значит, спор завершить и сделать штанишки так, чтоб одна нога до пола, а другая токма до коленочки. Но не решила Изабелла Львовна какой ноге правой, а какой левой быть, потому и выносит вопрос сей на всеобщее обсуждение.
Тут притихли все. С одной стороны три, с другой стороны три, а посреди одно так и другое этак. Если к людям важным вот так прямо пойти, не известно, что те выберут. Надобно вопрос сей побыстрей решать.
Замолчали, няньки, задумались.
Тут Петровна встаёт и всем говорит, что предложение хорошее, но неправильное. А всё потому, что няньки-то просто думали. Нужно думать сложно, из привычных мыслей выходить.
Для такого случая знает Петровна слово одно заморское, консенсус называется. Это когда и так плохо, и этак, то надо сделать плохо сразу всё, чтоб никому обидно не было.
А потому, на Федотку, которого теперича Никанор Сергеичем величать, и такие, и такие штанишки одеть надобно. Чтоб длинные сперва до ботиночек, чтобы все интельхентного человека видели, и чтоб короткие поверх них до коленочек, чтобы как в парижах носят. И платочек обязательно на верёвочке, чтобы люди недобрые не позарились.
Изабелла Львовна тут и говорит, что такое предложение ей не нравится, потому что штанишки у неё красивше получаются. Чтоб одна нога длинненько, а другая по коленочку. Очень она взволнована была, говорила всего полчасику.
Но и тут Петровна выход нашла. Да, говорит, предложение то прекрасное, но к моменту сему не своевременное. Потому как людям необычно будет. Что так, что этак не поймут. Путаться будут, что в какую ногу одевать.
Но раз Изабелла Львовна такая гениальная, то есть для ней задача важная. На штанишках посерёд живота будет пуговка и надобно удумать, что за слова на пуговке той писать.
Тут все сразу да-да-да говорят. Нравится нам конценсус твой, так и сделаем. А Изабелла Львовна хотела возразить, но уж больно её пуговка та заняла. Взяла она бумажечку и писать начала-выписывать. Одну исписала, вторую. Так до самого конца митинги и писала сидючи. А остальные во время то про штанишки договорились да про ботиночки. Тут и слова для пуговички подоспели.
Похвалили все Изабеллу Львовну, похлопали. Записали сразу на бумажечку, что на пуговичке той так писать и надобно. А бумажку потом важным людям разослали. И про чепчик на тесёмочках, и про штанишки длинные, что под низ одевать, и про штанишки короткие, что поверх натягивать. И про платочек носовой на верёвочке, чтобы люди недобрые не позарились.
Со штанишками потом конфуз приключился. Как стали Никанора Сергеича важным людям показывать, так и не заметили, что на гвоздик он сел. Подбежали няньки, схватили, подняли. Глядь -- а на заднице-то дырочка. Прямо посерёд полупопия правого.
И что тут делать? Вокруг важные люди сидят, а Федотка, который Никанор Сергеич, им из дырочки голой задницей светит.
Ну тут Владиславна не растерялась, воперёд Изабеллу Львовну вытолкала. Давай, говорит, расскажи людям важным, что это хорошо-правильно. Кошки то твои круглый год с голым задом-то ходят.
Изабеллу Лвьвовну если что сказать попросить, так она не откажется. Как откроет рот, как слова заплетёт, опосля уже и подумает. Если, конечно, говорить остановится.
Незнамо почему, но оченьно ей дырочка та на штанах понравилась. Говорила она час, и второй говорила, и третий начала. Тут уж и люди важные улыбаться начали, дырочку осматривать, коммитет педагогичный хвалить.
Так с тех пор и повелось, чтобы дырочка на правом полупопии. Да всё точно так, как Изабелла Львовна расхваливала.
Много чего потом было. Как Никанора Сергеича кормить, куда гулять, каким танцам учить заморским медленным. Коммитет тот педагогичный по сей день митинги заседает. Токмо уже реже, всего раз в год. Но вместо семи нянек в нём уже нянек семьдесят. Правда, на дорогу шпонсоры сейчас денег не шлют. Всё самим платить надобно. Вот теперь всяка нянька от сваво человека важного, от которого к делу тому направлена. Он и на дорогу заплатит, и за то, что есть-пить, да и что говорить посоветует. Или прям на бумажке пишет, чтоб случайно нянька его чего важного не забыла.
Я-тоть Федотку первый раз увидел, когда он ещё сам ходил. Уже бегать не мог, но ходил сам, да не под себя. Был я молодой, костылёчки ему строгал и людей вумных по педагогичный коммитет слушал. Людей тех, кто Никанор Сергеича знал, когда он ещё Федоткой был. Оттого и скзаз мой мудрый, правдивый да правильный.
А сейчас Федотка уже не тот. Зато человек учёный, для дела общественного пользительный. Людям пользы от него никакой, одно огорчение. Токма если кто от государства денюжку захотел или людям важным сделать чего, то без Федотки, который сейчас Никанор Сергеич, не сдюжить, не обойтись.
И приезжает всегда человек специальный, педагогичным коммитетом обученный, на Никанор Сергеича посмотреть. Няньские указания проверить.
Растолстел Никанор Сергеич будто порося. Каждая щека у него с целый пуд. Сам не ходит, под руки его ведут люди специальные, консультанты называемые. Али ведут, али на плечах своих тащат. Учат их специально тому, чтоб другие то не ведали. Когда два тащат, когда пять, а когда и цельна дюжина.
Как выведут его посерёд комнаты, так подходит человек специальный, всё чин чинарём. И чепчик на Никанор Сергеиче розовый на тесёмочках. И штанишки длинные, а поверх короткие. И пуговичка посерёд живота со славами правильными.
Обойдёт специальный человек Никанор Сергеича вокруг, для порядку за штанину подёргает, на чепчике тесёмочку поправит, линеечку из кармана вынет и дырочку на правом полупопии измерит, а потом ещё и пальчиком поковыряет, а то мало ль чего.
Повернётся потом к людям важным, денежным. Повернётся и скажет значительно: Дас ист настоящий Никанор Сергеич. Вери всё с ним гут. В лучшем виде, значит. И штанишки правильные, и тесёмочки. Можливо теперь и выслушать, что Никанор Сергеич теперь людям важным скажет.
Тут-то Никанор Сергеич приосанится, али консультанты подправят его, выпрямят. Говорит Никанор Сергеич теперь только одно: Доннерветтер, господа важные, бонжур. Всё фантастиш будет, только денег дай! Да побольше!
Скажет так, и сразу замолчит. А может ему консультант какой рот заткнёт, чтоб чего лишнего не сказал, да шайс своих завать не начал.
Люди важные тут загалдят, заулыбаются. Раз Никанор Сергеич так сказал, значит дело верное. Надо сразу денег отвалить, да гору целую.
Тут уводят консультанты Никанор Сергеича побыстрей, чтоб конфуз какой на глазах людей важных не случился бы.
А ему вослед смотрят люди важные. Смотрят вослед, да умиляются. И чепчик на Никанор Сергеиче розовый, на тесёмочках, и штанишки на нём длиные, а поверх короткие, и пуговичка на штанишках со словами правильными, и дырочка на правом полупопии из штанишек людям светит. А за Никанор Сергеичем специальный консультант идёт. Консультант тот несёт подушечку бархатну. А на бархатной подушечке платочек носовой. А платочек тот на верёвочке шёлковой. На верёвочке шёлковой да крепкой, чтобы люди недобрые не позарились.
Вы прослушали краткую лекцию про развитие стандартов качества от Шухарта, Кросби, Деминга и до наших дней.
Пардон, это черновик, так что я оставлю техническую часть, потому что влом в другое место прятать.
1. Никитична - бары самарские, сакральные скрепы
2. Михайловна - бары московские, с гонором
3. Петровна - Питер, в очках
4. Изабелла Львовна - слова мудрёные
5. Марковна - где-то ходила, чепчик
6. Васильевна - купеческие дети
7. Владиславна - поповские дети, председатель
+ Катька
Никанор Сергеич, который Федотка
no subject
Date: 2021-06-30 10:23 pm (UTC)no subject
Date: 2021-07-01 08:32 pm (UTC)-- Дедушка? Что ты делал?
-- Сначала костылёчки стругал. А потом выучился, сдал на сертефикат. С тех пор платочек на подушечке носил.
Кстати, стиль очень липучий. Больше так не буду. Начинаешь в такой манере и писать, и думать. Тем более, что расстановка членов предложения подходит под немецкую.
no subject
Date: 2021-07-01 08:35 pm (UTC)no subject
Date: 2021-07-01 08:57 pm (UTC)Во-вторых, гнать так можно без останова, но грань между естественным и фиговым очень тонкая. А ля деревенский стиль совершенно невозможно править. Практически придётся не просто персонажей выписывать, а делать параллельный словарь.
Можно, конечно, так по всему айти пройтись, но, если другие темы всплывут, лучше как-нибудь попроще опишу.